Памяти засл.арт. России В.И.МАРКОТЕНКО

2 сентября исполнилось бы 64 года актеру нижегородского театра «Комедiя», заслуженному артисту России Владимиру Игоревичу МАРКОТЕНКО.

ДРАМАТИЧЕСКИЙ КЛОУН

Он всегда был несколько странен и подкупающе нелеп. Мягкая обтекаемость его дородной фигуры обладала какой-то лишь ей свойственной доверительностью. Но он был далек от мягкости, когда с пафосом вдруг начинал говорить, вспарив на крыльях красноречия, о правде жизни.

А жизнью его был — Театр.

Его лицо чем-то напоминало в полу-анфас Козьму Пруткова (без лавров). К последним он относился устало-философски и не ждал манны небесной. Был забавен в движениях и поворотах головы, а в глазах его порой мелькала грусть, порой — искорки усталого, на излете, смеха. Особенно запоминался его взгляд, как бы застывший от недоумения перед нелепостью мира. В нем — легкая оторопь перед увиденным фактом слилась воедино с пародийной оценкой и себя, и жизни…

Однажды его узнал один из прохожих на улице: «А ведь вы играли Хлестакова…Я еще в школе учился…». Такая «реплика из зала» особенно дорога актеру театра «Комедiя» Владимиру Игоревичу Маркотенко.

Родился и вырос он в Риге. Любовь к лицедейству возникла еще в юности, когда Володя ходил в школу. Как-то в спектакле Народного театра МВД («Материнское поле» по Ч. Айтматову) его увидел А. Кац (режиссер Рижской драмы) и посоветовал идти в театр.

Трагикомедийный дар не заставил себя долго ждать. В одной советской пьесе он должен был кричать о погибшем герое… Весь зал валился от смеха, а самодеятельный режиссер кричал: «Уберите этого клоуна со сцены!». Так и пошло дальше: там, где была трагедия — шел смех, а где надо было смеяться — выступали слезы. Клоун с внутренней драмой в сердце… Она, видимо, была глубоко спрятана в гены: мать, перенесшая блокаду Ленинграда и дошедшая с боями армии до Риги; отец — эстонский партизан.

Память о родителях, учителях… Категорию памяти артист трактует как одну из основных этических норм. Она необходима, а в искусстве — паче всего. Здесь дань уважения и первому наставнику — нар.арт. РСФСР Тихонову Сергею Константиновичу, и актерам — коллегам по театру — И. Бокову, А. Конгуну, В. Шилову. «В. Шилов — это классика! — восклицает Владимир Игоревич.

Оценка истинности в театре, искусстве у «Маркуши» (любовная театральная кличка) совпадала со взглядами Ф. Раневской, и в модифицированной форме звучала так: «Если есть трепет, — есть жизнь, есть театр». Только в этом случае театр существует и нужен людям.

Закончив Ярославское театральное училище в 1975 г., молодой актер стал диктором Латвийской государственной филармонии, актером литературного театра. Памятными стали постановки по произведениям С-Щедрина и Зощенко («Сказка для детей изрядного возраста», «Прочие граждане»).

Жизнь диктора была наполнена рядом смешных казусов, связанных с юбилейным официозом. Например, на праздничном концерте он читал поздравительный адрес. «Шестидесятилетием-ем-ем»,- смешно «застрял» Маркотенко. Поперхнувшись от смеха, он не смог читать текст дальше. «Спасла» ситуацию женщина-диктор, зажавшая ему рот рукой и дочитавшая текст.

Вся эта история как-то повлияла на его творческую судьбу, и Володе пришлось поступить актером в Государственный русский драматический театр Эстонской ССР. Там он играл в спектаклях «Грек», «Дон Жуан», в булгаковском «Беге», «Трамвай желание» Т.Уильямса.

А в  1978 году он приехал в Горький. В театр комедии его взяли сразу, даже без актерских показов – талант и комическая фактура были очевидны. Первая же роль Ворона в «Снежной королеве» принесла бешеный «успех»: вместо реплики «карета подана!», актер сказал: «Карета продана!». Все долго смеялись каким-то безостановочным смехом, который ничем нельзя было остановить. Актерская судьба была решена бесповоротно.

А до того был и Вральман в «Недоросли», и романтично-лирический, но себе на уме легкий ухажер Хлестаков («Ревизор»), и изящно фехтовавший шпагой влюбленный испанский сеньор в спектакле «Дама-невидимка». В постановке «Горько! Горько!» по рассказам М. Зощенко Маркотенко сыграл сразу три роли — Он, Жених, Брат жениха. Все персонажи — удивительно разные и несхожие меж собой.

Герои Розова (Степан, «Четыре капли») и В. Красногорова (муж, «Зеркало для двоих»), сказочные персонажи оказались проходными. Но и здесь, и далее критики отмечали удивительную способность актера моментально создать яркий, узнаваемый, очень цельный и органичный образ.

Этапной в творчестве актера стала роль Соляника из пьесы «Рядовые» А. Дударева. Пацифизм героя был непривычен для советской сцены: «Бог раз и навсегда сказал: не убий! Никого! Никогда! Ни за что!». Зрительская симпатия необычному герою была так сильна, что театр вынужден был «приглушить» игру Маркотенко, чтобы не заслонять главную патриотическую тему.

Большим успехом у зрителя пользовался и образ Бабонина («Девки» по роману Н. Кочина). Актеру удалось показать образ в развитии: вертопрах-официант, соблазнитель деревенских девок становится в финале зловещей фигурой с обрезом в руках. «Мои авторы — Н. Гоголь и М. Зощенко»,- признается Маркотенко. Но и зарубежная классика играется в эти годы.

Сганарель в мольеровском «Лекаре поневоле» — заметная удача артиста. На глазах зрителей простодушный, но жуликоватый сборщик хвороста плутовским образом становится лекарем-вымогателем. А вот в «Искусстве комедии» Э. де Филиппо Владимир стал аж самим директором театра.

За долгие годы сложилась целая система подготовки к роли и подхода к образу. Владимир Игоревич, например, каждую роль записывал в тетрадочку, а затем хранил ее в пакетике. Сложился свой стиль в формировании образа. Его органике присуща некая неожиданность, ошеломление от происходящего. Каждый образ, так или иначе, содержит эту краску. Вместе с тем, в фактуре Маркотенко присутствует некая утверждающая себя нелепая важность, которая ищет и постоянно готова залить собой какую-либо устойчивую форму.    Не один образ он выпестовал, выходил, что называется… Только одно их перечисление за последние пять лет может дать фору какому угодно хорошему актеру. И везде — характер!

Бравая беспечность гусара Чебакова («Амурные похождения Бальзаминовых») соседствует с безволием, рыхлостью Лыняева («Волки и овцы»). Безаппеляционная готовность лечить все на свете врача Рукосуева («Провинциальные анекдоты») сменяется неизлечимой безнадежностью Барона («На дне»), в глазах которого — отблеск надежды закатной зари. А монолитный ренессансный драматизм сеньора Капулетти («Веронские любовники») вдруг превращается в пафосную надутость чванливой пустоты демагога Аристарха («Самоубийца»). Боль за то зло, что причиняют подобные люди, артист выражал через смех над своим горем. Борьба за чистоту души и чистоту жизни вообще… Доктор из «Дороги цветов» В. Катаева подкупал зрителя мягким юмором тогда как доктор Зубрицкий в «Дураках» Н. Саймона был сущим недотепой. А были еще Отец Элизы Дулиттл в «Моей прекрасной Элизе» («Пигмалион» Б. Шоу),  Малашкин в «Пущай смеются» М.Зощенко, обаятельный  Игорь в «Рождественском танго» Н. Птушкиной, Земляника в гоголевском «Ревизоре», Риста Тодорович в спектакле «Госпожа Министерша» по пьесе Б. Нушича, Дон Лусио в спектакле В.Беляковича «Куклы», Эгей в спектакле «Сон в летнюю ночь» по У. Шекспиру, Жеронт в спектакле «Школа влюбленных» по пьесе «Плутни Скапена» Ж.-Б. Мольера, Казимир Иосифович Борецкий в спектакле «Инь и Ян» по пьесе Б.Акунина, Исмаил в спектакле «Турандот» по пьесе К.Гоцци. Его голос до сих пор звучит «за кадром» в спектакле «В темных аллеях…» по новеллам И.Бунина…

Особая сфера его таланта – сложнейший жанр моноспектаклей («Записки сумасшедшего»; «Сказки для детей изрядного возраста» С.-Щедрин, «Я, Фейербах» Т.Дорст). Ему была дарована уникальная способность одному держать внимание зала, вести за собой, увлекать и завораживать.

Он умел быть и смешным, и трагичным, но главное – он всегда был добрым. «Только чистыми руками можно делать искусство»,- вот творческое кредо драматического клоуна.

Мы всегда будем помнить Вас, Владимир Игоревич!

СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ!

 

Поделиться в соц. сетях